Неточные совпадения
И я,
в закон себе вменяя
Страстей единый произвол,
С толпою чувства разделяя,
Я музу резвую привел
На шум пиров и буйных споров,
Грозы полуночных дозоров;
И к ним
в безумные пиры
Она несла свои дары
И как вакханочка резвилась,
За
чашей пела для гостей,
И молодежь минувших дней
За нею буйно волочилась,
А я гордился меж друзей
Подругой ветреной моей.
«Нет, я не так, — говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, — нет, я не так распоряжусь. Как только, даст Бог, все покончу благополучно и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком, я поступлю тогда совсем иначе: будет у меня и повар, и дом, как полная
чаша, но будет и хозяйственная часть
в порядке. Концы сведутся с концами, да понемножку всякий год будет откладываться сумма и для потомства, если только Бог пошлет жене плодородье…» — Эй ты — дурачина!
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было тогда
в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил ни одного движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился. Ему первому приходилось выпить эту тяжелую
чашу. Он глянул на своих, поднял руку вверх и произнес громко...
И радостью наслаждался, как сорванным по дороге цветком, пока он не увял
в руках, не допивая
чаши никогда до той капельки горечи, которая лежит
в конце всякого наслаждения.
Последуя тому, что налагают на нас обычаи и нравы, мы приобретем благоприятство тех, с кем живем. Исполняя предписание закона, можем приобрести название честного человека. Исполняя же добродетель, приобретем общую доверенность, почтение и удивление, даже и
в тех, кто бы не желал их ощущать
в душе своей. Коварный афинский сенат, подавая
чашу с отравою Сократу, трепетал во внутренности своей пред его добродетелию.
В единой из
чаш лежала книга с надписью «Закон милосердия»;
в другой — книга же с надписью «Закон совести».
Весело было пить из плоской
чаши теплое красное вино с водой, и стало еще веселее, когда священник, откинув ризу и взяв их обе руки
в свою, повел их при порывах баса, выводившего «Исаие ликуй», вокруг аналоя.
Он не спал всю ночь, и его гнев, увеличиваясь
в какой-то огромной прогрессии, дошел к утру до крайних пределов. Он поспешно оделся и, как бы неся полную
чашу гнева и боясь расплескать ее, боясь вместе с гневом утратить энергию, нужную ему для объяснения с женою, вошел к ней, как только узнал, что она встала.
Гостиная освещалась лампой, заключенной
в фонарь ажурной персидской меди, и все
в комнате было покрыто мелким узором теней. По стенам на маленьких полочках тускло блестели медные кувшины,
чаши, вазы, и это обилие меди заставило Самгина подумать...
— Нет, погоди: имеем две критики, одну — от тоски по правде, другую — от честолюбия. Христос рожден тоской по правде, а — Саваоф? А если
в Гефсиманском-то саду
чашу страданий не Саваоф Христу показал, а — Сатана, чтобы посмеяться? Может, это и не
чаша была, а — кукиш? Юноши, это вам надлежит решить…
Каждый столб оканчивался наверху пышной чугунной лилией; эти
чаши по торжественным дням наполнялись маслом, пылая
в ночном мраке обширным огненным строем.
Солнце опустилось; я взглянул на небо и вспомнил отчасти тропики: та же бледно-зеленая
чаша, с золотым отливом над головой, но не было живописного узора облаков, млеющих
в страстной тишине воздуха; только кое-где, дрожа, искрились белые звезды.
А какая бездна невидимых и неведомых человеку тварей движется и кипит
в этой
чаше, переполненной жизнью!
Богослужение состояло
в том, что священник, одевшись
в особенную странную и очень неудобную парчевую одежду, вырезывал и раскладывал кусочки хлеба на блюдце и потом клал их
в чашу с вином, произнося при этом различные имена и молитвы.
Большинство же арестантов, за исключением немногих из них, ясно видевших весь обман, который производился над людьми этой веры, и
в душе смеявшихся над нею, большинство верило, что
в этих золоченых иконах, свечах,
чашах, ризах, крестах, повторениях непонятных слов: «Иисусе сладчайший»и «помилось» заключается таинственная сила, посредством которой можно приобресть большие удобства
в этой и
в будущей жизни.
— И! нет, какой характер! Не глупа, училась хорошо, читает много книг и приодеться любит. Поп-то не бедный: своя земля есть. Михайло Иваныч, помещик, любит его, — у него там полная
чаша! Хлеба, всякого добра — вволю; лошадей ему подарил, экипаж, даже деревьями из оранжерей комнаты у него убирает. Поп умный, из молодых — только уж очень по-светски ведет себя: привык там
в помещичьем кругу. Даже французские книжки читает и покуривает — это уж и не пристало бы к рясе…
Она как будто теряет силу, слабеет. Спокойствия
в ней нет больше: она собирает последние силенки, чтоб замаскироваться, уйти
в себя, — это явно: но и
в себе ей уже тесно —
чаша переполняется, и волнение выступает наружу.
К полудню мы поднялись на лесистый горный хребет, который тянется здесь
в направлении от северо-северо-востока на юго-юго-запад и
в среднем имеет высоту около 0,5 км. Сквозь деревья можно было видеть другой такой же перевал, а за ним еще какие-то горы. Сверху гребень хребта казался краем громадной
чаши, а долина — глубокой ямой, дно которой терялось
в тумане.
Между Абсолютным и относительным пролегает грань творческого да будет, и поэтому мир не представляет собой пассивного истечения эманации Абсолютного, как бы пены на переполненной
чаше, но есть творчески, инициативно направленная и осуществленная эманация [Иногда различие между творением и эманацией пытаются связывать с противоположностью свободы и необходимости
в Боге.
Дары, возглашает: «и сотвори убо хлеб сей честное Тело Христа Твоего, а еже
в чаши сей честную Кровь Христа Твоего.
Сокол поймал зайца. Царь отнял зайца и стал искать воды, где бы напиться.
В бугре царь нашел воду. Только она по капле капала. Вот царь достал
чашу с седла и подставил под воду. Вода текла по капле, и когда
чаша набралась полная, царь поднял ее ко рту и хотел пить. Вдруг сокол встрепенулся на руке у царя, забил крыльями и выплеснул воду. Царь опять подставил
чашу. Он долго ждал, пока она наберется вровень с краями, и опять, когда он стал подносить ее ко рту, сокол затрепыхался и разлил воду.
Когда
в третий раз царь набрал полную
чашу и стал подносить ее к губам, сокол опять разлил ее. Царь рассердился и, со всего размаха ударив сокола об камень, убил его. Тут подъехали царские слуги, и один из них побежал вверх к роднику, чтобы найти побольше воды и скорее набрать полную
чашу. Только и слуга не принес воды; он вернулся с пустой чашкой и сказал: «Ту воду нельзя пить:
в роднике змея, и она выпустила свой яд
в воду. Хорошо, что сокол разлил воду. Если бы ты выпил этой воды, ты бы умер».
Мы были свои — но он с печалью видел, что и мы ни одной капли горечи не убавили
в чаше, которую судьба поднесла ему.
Мы обыкновенно думаем о завтрашнем дне, о будущем годе,
в то время как надобно обеими руками уцепиться за
чашу, налитую через край, которую протягивает сама жизнь, не прошенная, с обычной щедростью своей, — и пить и пить, пока
чаша не перешла
в другие руки.
Доля их шла
в Кремль; там на чистом воздухе, окруженный высшим духовенством, стоял коленопреклоненный митрополит и молился — да мимо идет
чаша сия.
Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во все эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже было донесено; поклявшийся всеми клятвами больно наверстать ей всё это впоследствии, и
в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести концы и примирить все противоположности, — он должен теперь испить еще эту ужасную
чашу, и, главное,
в такую минуту!
Но теперь, по чрезвычайной странности сердца человеческого, случилось так, что именно подобная обида, как сомнение
в Еропегове, и должна была переполнить
чашу.
Все мысли и чувства Аграфены сосредоточивались теперь
в прошлом, на том блаженном времени, когда была жива «сама» и дом стоял полною
чашей. Не стало «самой» — и все пошло прахом. Вон какой зять-то выворотился с поселенья. А все-таки зять, из своего роду-племени тоже не выкинешь. Аграфена являлась живою летописью малыгинской семьи и свято блюла все, что до нее касалось. Появление Полуянова с особенною яркостью подняло все воспоминания, и Аграфена успела, ставя самовар, всплакнуть раз пять.
Последнею каплей
в этой
чаше испытаний для Харитины было появление
в Заполье мужа. Галактион приехал из города
в Городище и заявил с злорадством...
— Далеконько отбилось устье-то, почитай
в самой орде, — сказал старик, — а Суслон
в самом горле… Кругом, как полная
чаша.
— Нет, постойте… Вот ты, поп Макар, предал меня, и ты, Ермилыч, и ты, Тарас Семеныч, тоже… да. И я свою
чашу испил до самого дна и понял, что есть такое суета сует, а вы этого не понимаете. Взгляните на мое рубище и поймете: оно молча вопиет… У вас будет своя
чаша… да. Может быть, похуже моей… Я-то уж смирился, перегорел душой, а вы еще преисполнены гордыни… И первого я попа Макара низведу
в полное ничтожество. Слышишь, поп?
Эта встреча была последнею каплей
в чаше испытаний.
—
В греховную ли пучину внешнего мира ты бесповоротно стремишься иль пребудешь до конца
в стаде избранных? — настойчиво спрашивала Марья Ивановна. — Пребудешь ли верною Богородице, своей поручительнице, или, внимая наущеньям лукавого, отринешь
чашу благодати и вечной радости? Уйдешь
в мир или с нами останешься?
Было, матушка, время, и нас из хороших людей не выкидывали, и мы живали
в достатке, и у нас дом полная
чаша был, да вот Господь горем посетил.
— А вино-то на что? — перервал ее речи Колышкин. — Сперва шампанское да венгерское, потом сладенькие ликерцы, а потом дело дошло и до коньяка… Теперь не дошло ли уж и до хлебной слезы, что под тын человека кладет… Совсем скружилась девка и стыд и совесть утопила
в вине, а перед Марьей Гавриловной,
в угоду любовнику, стала дерзка, заносчива, обидлива. Терпит Марья Гавриловна, пьет
чашу горькую!
Оставалось восьмилетней Палаше после родителя-тысячника завидное для крестьянского быта именье: большой новый дом, и
в нем полная
чаша; кроме того, товару целковых тысячи на полторы, тысяча без малого
в долгах да тысячи две
в наличности.
Чашу Иуды до дна изольешь и с ним разделишь бесконечные мученья
в жилищах врага, будешь навеки проклята Богом и всею небесной силой…
Оставалось умереть. Все с часу на час ждали роковой минуты, только сама больная продолжала мечтать. Поле, цветы, солнце… и много-много воздуха! Точно живительная влага из полной
чаши, льется ей воздух
в грудь, и она чувствует, как под его действием стихают боли, организм крепнет. Она делает над собой усилие, встает с своего одра, отворяет двери и бежит, бежит…
Всю горькую
чашу существования мастерового-ученика он выпил до дна, на собственных боках убеждаясь, что попал
в глухой мешок, из которого некуда выбраться, и что, стало быть, самое лучшее, что ему предстояло, — это притупить
в себе всякую чувствительность, обтерпеться.
Все, о чем Анна Марковна не смела и мечтать
в ранней молодости, когда она сама еще была рядовой проституткой, — все пришло к ней теперь своим чередом, одно к одному: почтенная старость, дом — полная
чаша на одной из уютных, тихих улиц, почти
в центре города, обожаемая дочь Берточка, которая не сегодня-завтра должна выйти замуж за почтенного человека, инженера, домовладельца и гласного городской думы, обеспеченная солидным приданым и прекрасными драгоценностями…
После киселя покойницу «тризной» помянули: выпили по доброму стакану смеси из пива, меду и ставленной браги [Эту смесь,
в которую прибавляется также и виноградное вино, зовут «тризной», а также «
чашей».
Там обведут нас пóсолонь, Исайю петь не станут,
чашу растопчешь, молитвы поп прочитает те ж самые, что и
в часовне [У старообрядцев и единоверцев при совершении брака вокруг налоя ходят по солнцу.
— То-то же, — сказал игумен. — А чем наши иконы позолочены? Все своим ветлужским золотом. Погоди, вот завтра покажу тебе ризницу, увидишь и кресты золотые, и
чаши, и оклады на евангелиях, все нашего ветлужского золота. Знамо дело, такую вещь надо
в тайне держать; сказываем, что все это приношение благодетелей… А какие тут благодетели? Свое золото, доморощенное.
— Изведем, матушка, не беспокойся, — молвила Виринея. — Бог милостив, все изведем. А из мисинного [Мисинное — старинное название пирожных, подаваемых не на блюдах, а
в чашах,
в мисках.] что на двор укажешь?
Рабовладельчеством мы все возмущались, и от меня — по счастию! — отошла эта
чаша. Крепостными я не владел; но для того, чтобы произвести даровое полное отчуждение, надо и теперь быть настроенным
в самом «крайнем» духе. Да и то обязательное отчуждение земли, о которое первая Дума так трагически споткнулась,
в сущности есть только выкуп (за него крестьяне платили бы государству), а не дар,
в размере хорошего надела, как желали народнические партии трудовиков, социал-демократов и революционеров.
И эта русская артистка сделалась через год с небольшим моей женой, о чем я расскажу ниже. Но рецензий я о ней так и не писал, потому что
в сезон 1871–1872 года я ни
в одной газете не состоял театральным критиком, и я был очень доволен, что эта"
чаша"отошла от меня. Может быть, будь я рецензентом и
в Петербурге, мы бы никогда не сошлись так быстро, не обвенчались бы и не прожили целых 38 лет.
В толпе могучих сыновей,
С друзьями,
в гриднице высокой
Владимир-солнце пировал;
Меньшую дочь он выдавал
За князя храброго Руслана
И мед из тяжкого стакана
За их здоровье выпивал.
Не скоро ели предки наши,
Не скоро двигались кругом
Ковши, серебряные
чашиС кипящим пивом и вином.
Они веселье
в сердце лили,
Шипела пена по краям,
Их важно чашники носили
И низко кланялись гостям.
Я не Омер:
в стихах высоких
Он может воспевать один
Обеды греческих дружин
И звон, и пену
чаш глубоких.
«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! —
Скрежеща, мыслит Кочубей, —
Я пощажу твою обитель,
Темницу дочери моей;
Ты не истлеешь средь пожара,
Ты не издохнешь от удара
Казачьей сабли. Нет, злодей,
В руках московских палачей,
В крови, при тщетных отрицаньях,
На дыбе, корчась
в истязаньях,
Ты проклянешь и день и час,
Когда ты дочь крестил у нас,
И пир, на коем чести
чашуТебе я полну наливал,
И ночь, когда голубку нашу
Ты, старый коршун, заклевал...
В католичестве было томление по
чаше св.